Владимир Войнович: о природе вождей

21 Янв 2016 | Автор: | Комментариев нет »

Владимир Войнович знаменит по совокупности своих произведений: шлягер «Четырнадцать минут до старта» моментально стал позывными 60-х, солдат Чонкин — именем нарицательным, «Иванькиада» даже в Англии, не отравленной нашим квартирным вопросом, была объявлена Книгой года. А славу пророка принес ему роман-антиутопия «Москва-2042» (1986). Речь там идет о Московской Коммунистической Республике, окруженной тремя «кольцами враждебности», где произошло полное сращение партии и спецслужб, и сама партия называется КПГБ — Коммунистическая партия государственной безопасности. Все мобилизованы и военизированы, в качестве транспорта часто используются бронетранспортеры и т.д. И все это существует в пределах Большой Москвы. Ничего не напоминает? Неудивительно, что «Новой»  захотелось побеседовать с человеком, на чью проницательность можно положиться.

— У вас был момент, когда казалось, что ваше время уходит?

— Не то что «время уходит», а что стал не ко двору и не знаю, где и как должен существовать. Я был в эмиграции, вернулся на родину. И здесь себя чувствовал чужим, и там — не своим.

— Кто на вас ополчился: власти или литературный круг?

— Все приняли по-своему. Когда я уезжал, КГБ собрал на меня 10 томов оперативной разработки, а когда вернулся — c 1989-го по 1991-й еще 4 тома. Литературная среда, в отличие от читательской, кисло принимала. «Чонкина» в 89-м напечатал журнал «Юность». Первое интервью в «Литературной газете» Ирина Ришина начала приблизительно так: «Вот вы приехали, напечатали «Чонкина», впечатления противоречивые»… Я возразил: «Тираж три с половиной миллиона расхватали немедленно, это противоречие?» «Чонкин» к тому времени был переведен больше чем на 30 языков. Сотни рецензий, монографии, диссертации, а в России критика как будто и не заметила.

Игорь Виноградов, мой до отъезда близкий друг, печатает статью «Здравствуй, Ваня!». Похвалив немножко «Чонкина», тут же обругал меня за «Москву-2042», которую я, по его мнению, написал, чтобы обидеть Солженицына и угодить советской власти. В литературной среде настороженность была общей…

— Вы вернулись по гражданским или литературным соображениям?

— Перестройку я воспринял с большими надеждами, стремился принять участие в переменах, но вскоре увидел, что мне здесь не очень-то рады. Еще до того, как я вернулся, в «Московских новостях» мою фамилию писали во множественном числе и с маленькой буквы: «Эти войновичи никогда не поверят в нашу перестройку». Послал свою повесть в журнал «Новый мир», где когда-то я был одним из желанных авторов. Главный редактор Залыгин ответил, что журнал печатает только тех, кто этого достоин, и ему странно, что я себя тщусь причислить к ним. И тоже заметил, что перестройка без таких, как я, обойдется. И вообще, куда я ни совался, чтобы как-то участвовать в общественной жизни, везде встречал сопротивление и в конце концов махнул рукой. Теперь могу сказать: вот потому страна и откатилась во многом к своему прошлому, что тогда ее «перестраивали» такие конформисты, как Залыгин.

— Но вы-то пытались ее перестраивать задолго до этого?

— У меня есть письмо председателя КГБ Андропова в ЦК от 5 апреля 1975 года «О намерении писателя В. Войновича создать в Москве отделение Международного ПЕН-клуба». Учитывая это и другие мои прегрешения, Андропов написал, что КГБ намерен провести со мной «беседу предупредительного характера». Во время этой «беседы», 11 мая того же года, кагэбэшники меня отравили, о чем я написал книгу «Дело №34840».

— Так вы действительно создавали ПЕН-центр, в котором сейчас кипят такие страсти, или Андропов возвел напраслину?

— Я пытался, но КГБ сорвал мои зловещие планы. Но когда в конце 80-х ПЕН-клуб все же организовался и было объявлено, что он создан для всех русских писателей, где бы они ни жили, я стал ждать, что меня пригласят. Но никто не пригласил.

Зато приглашает ирландский ПЕН-клуб — на конференцию. Туда же приехала советская делегация: Битов, Чухонцев, Хлебников. Мы встретились, ходили, гуляли. Однажды я поинтересовался: «Что же вы меня не приглашаете в ПЕН?» Битов мне не ответил, но позвонил моей жене: «Пусть напишет заявление, возьмет две рекомендации». Я отказался, считая, что имею право быть принятым без лишних формальностей, потому что, в отличие от создателей этой правозащитной организации, я действительно занимался защитой прав человека и бывал за это многократно и сурово наказан. Мне было передано (опять же через жену), что без рекомендаций и заявления я принят не буду. Нет так нет. Белла Ахмадулина, желая нас с Битовым примирить, предложила: «Давай я тебе напишу рекомендацию». — «Беллочка, а тебе кто-нибудь писал?» — «Нет». — «Вот и я заслужил право быть принятым просто так. «Рекомендации» Андропова должно быть достаточно». Хожу себе не член. Вдруг звонит мне, тогдашний не помню кто в ПЕНе, Владимир Стабников и говорит, что Андрей Георгиевич Битов просил сообщить, что я принят без заявления и рекомендаций. Не дождавшись благодарственной реакции, он заметил, что я могу гордиться тем, что попал в очень хорошую компанию.

— А вы думаете, что это хорошая компания?

— В качестве компании я тогда же усомнился и вскоре понял, что она вообще не моя. Руководство ПЕНа меня с самого начала игнорировало, из каких-то списков вычеркивало. Например, как-то мне позвонила из Праги писательница Лида Душкова и спросила, соглашусь ли я приехать в Прагу на съезд Международного ПЕНа. Я согласился. Съезд состоялся, но меня в списке российской делегации не оказалось. Я уже понял, что мне этот ПЕН ни для чего не нужен, и я бы из него охотно вышел, но не представлял, как это сделать тихо и незаметно. Теперь могу сказать прямо, что и мне он не нужен, и обществу от него — такого, какой он есть, — никакой пользы нет. Эта организация должна быть реально правозащитной и принципиальной в своих действиях, а если ее руководители не желают заступаться за кого-то, опасаясь, что власть рассердится и объявит их иностранными или нежелательными агентами, то грош им цена.

В нашей стране защита прав человека была и остается делом рискованным. Кто боится рисковать, тому должно быть стыдно называться правозащитником. Есть много занятий, в которых допустим компромисс, но правозащита к ним не относится. И если ПЕН намерен заниматься выборочной правозащитой, в рамках, угодных власти, то пусть он это делает без меня.

— Когда вы пишете открытое письмо президенту с просьбой освободить украинскую летчицу Надежду Савченко, вы какую струну его души рассчитываете задеть?

— Я думал не о его душе, а о здравом смысле. Имея его, можно было легко предвидеть, что захват одной чужой территории и покушение на другую обойдутся слишком дорого. За это придется платить деньгами, потерей международного доверия и престижа, напряжением международной обстановки, санкциями, новой гонкой вооружений, ухудшением качества жизни населения и даже риском большой войны с угрозой самому существованию российского государства.

— Как возникла жизненная установка  «Хочу быть честным»?

— У меня к этому раннему рассказу «Хочу быть честным» был эпиграф: «Когда печаль и горе, и боль в груди моей, и день вчерашний черен, а завтрашний черней, находится немало любителей сказать: ах, жизнь его пропала, ах, кем он мог бы стать…» Когда я печатал первые стихи в газетках, думал: меня никто не знает, я могу какой-то компромисс допустить, а вот когда начну по-настоящему печататься, тогда все будет всерьез. И когда моя первая повесть была напечатана, я решил никогда не писать того, чего не думаю.

— Когда к вам пришел первый успех?

— Когда первый, очень плохой, стишок мои был напечатан. С него все началось. Я служил в армии. Образование — 7 классов. До службы был столяром, в армии стал авиамехаником. После демобилизации хотел заниматься чем-нибудь интеллектуальным. А чем? Попробовал кружок самодеятельности, попробовал рисовать, решил, что у меня не получается. (Я себя недооценил, теперь мои художественные выставки проходят с успехом.) У меня приятель писал стихи, я подумал: может, и я смогу. Написал кошмарный опус:

Наш старшина — солдат бывалый,
Грудь вся в орденах.
Историй знает он немало
О боевых делах.
Он всю войну провоевал,
Знаком ему вой мин.
Варшаву он освобождал
И штурмовал Берлин…

Когда много лет спустя я прочел это однои знакомои, она сказала: «Теперь я верю, что лошадь в результате упорного труда может стать человеком». Но тогда я послал этот бред в газету, его напечатали, чем вселили в меня надежду. Я решил писать не меньше одного стихотворения в день, надеясь, что такими тренировками когда-нибудь чего-нибудь достигну. Рекорд был — 11 за день. Через четыре месяца написал такое стихотворение, оно тоже слабое, но в нем уже что-то забрезжило:

И десять дней прошли.
Такой короткий срок.
Последний раз в глаза друг другу глядя,
Ты на диван, а я на вещмешок
В молчанье по обычаю присядем.
В последний раз подашь ты мне
шинель,
Походную солдатскую подругу.
Я вспомню из полутора недель
И эту незаметную услугу…

— Надеюсь, автобиографическое?

— Все выдумано совершенно. У меня никакой девушки не было. Один солдат, он окончил учительский институт, сказал: «Ты знаешь, я тоже писал стихи, но таких хороших не писал».

— И вы в себя поверили?

— После армии я жил с родителями в Керчи. Учился в вечерней школе, работал. Меня стали публиковать в местной газете. Но настоящее счастье от того, что меня напечатали, было все-таки в 1961 году… Нет, еще до этого. Дело в том, что, когда я приехал в Москву в 1956 году, я долго мыкался, не было знакомых, ни кола ни двора. Пробовал устроиться на работу. «Прописка есть?» — «Нет». — «Нужна прописка». Я иду прописываться: «Работа есть?» —  «Нет». — «Без работы нет прописки». Тогда с этим было строго, Хрущев велел иногородних не прописывать. В конце концов, устроился на железную дорогу. Потом — плотником на стройку. И все время писал стихи, ходил в журналы, но меня отовсюду гнали. Бедствовал ужасно. У меня уже родилась дочь. А я еще в институт поступил, с работы ушел. И вдруг встречаю знакомого, который работал на радио. Он предложил мне должность младшего редактора в редакции сатиры и юмора.

— Ах, вот почему вы стали сатириком!

— Когда я с большим трудом собрал первую юмористическую передачу и принес главному редактору, он на меня тяжело посмотрел и спросил: «У тебя вообще-то чувство юмора есть?» Я честно ответил: «Не знаю». Я не считаю себя сатириком. Как-то один критик заметил: «Войнович придерживается чуждой нам поэтики изображения жизни как она есть». Я действительно старался изображать жизнь как она есть. Поэтому это часто было смешно. Но с радио меня тогда чуть не выгнали. Спасло, что я написал песню «Я верю, друзья, караваны ракет...», она сразу стала шлягером, как тогда называли хиты. Я проработал там полгода, написал штук 40 песен.

— Но таких, которые Хрущев пел, все же не так много?

— Одна. За песни я стал получать много денег. Зарплата 1000 рублей (до реформы 1961 года), песни — это еще тысяч пять. А в сентябре 1960 года я отнес повесть «Мы здесь живем» в «Новыи мир». Пришел с улицы, никаких рекомендаций. В отделе прозы суровая женщина спрашивает: «Что вам угодно?» Я говорю: «Вот, повесть принес». — «Поидите зарегистрируйтесь наверху». Я уперся: «Нет, туда не пойду. У вас там внутренние рецензенты, они читают по диагонали. У меня к вам просьба: прочтите первые десять страниц, если одиннадцатую читать не захочется, верните рукопись». Ее это очень удивило; ну хорошо, говорит, десять страниц я прочту.

— Это была легендарная Анна Самоиловна Берзер?

— Да. В конце той же недели получаю телеграмму: «Прошу срочно зайти в редакцию «Нового мира». Звоню своему приятелю, он говорит: «Володька, это успех!» И правда. В понедельник прихожу — там собралась вся редколлегия. Все уже прочли, включая Твардовского, и все меня хвалили. Это был самый счастливый месяц в моей жизни.

Потом был огромный поток рецензий. Меня за «Чонкина» в России так не хвалили, как за эту слабенькую повесть.

— Ну попытка отравления за «Чонкина» — это посильнее любой похвалы.

— У меня были и другие грехи. За «Чонкина», за выступления в защиту разных людей, включая Сахарова и Солженицына, меня отравили, исключили из Союза писателей, изгнали из СССР и лишили советского гражданства.

— Да, биография у вас бурная. Как случилось, что гимн вашего сочинения обсуждался в Думе? Сейчас это и представить невозможно, если вспомнить слова:

 …К свободному рынку от жизни хреновой,
Спустившись с вершин коммунизма, народ 
Под флагом трёхцветным с орлом двухголовым
И гимном советским шагает вразброд.

— Это был 2000 год, конец ельцинской эпохи. Тогда такое было возможно. Двадцать три голоса я получил. Еще Немцов был в Думе и сказал мне, что голосовал «за».

— Вы для чего его писали?

— Хотел высмеять затею переделки советского гимна. Это был первый шаг Путина, когда он пренебрег общественным мнением и повел страну туда, куда мы сейчас пришли.

— Куда именно?

— К диктатуре и почти сформировавшемуся культу личности.

—Хороша диктатура, когда вы говорите то, что говорите, и обращаетесь с открытыми письмами по поводу заключенных.

— Кое-что власть еще терпит, но с все большим раздражением. У вождей с либеральными намерениями, но диктаторским характером ум требует одного, а натура другого. Когда Путин пришел к власти, то относился с каким-то ограниченным уважением к понятиям «свобода», «демократия», какие-то либералы еще вокруг него были, и он с ними считался. Потом вошел в роль правителя, поставил на большинство. Пушкин писал: «Беда стране, где раб и льстец одни приближены к престолу». Раб и льстец никогда не посмеют сказать хозяину, что он в чем-то неправ, а тех, кто смеет, он не слушает и совершает ошибки, часто фатальные, за которые расплачивается весь наш ко всему привыкший народ.

— Чем вы объясняете небывалое умопомрачение в обществе?

— Перед Первой мировой войной воинственное сумасшествие привело Россию к краху, и теперешнее ведет к тому же. Если мы и дальше будем зариться на чужие территории, ссориться с Европой, воевать и угрожать Америке атомной бомбой — это неизбежно кончится плохо. Потом будет попытка новой перестройки и тогда, возможно, Россия развалится, как развалился Советский Союз. Чтобы избежать этого, нужны срочные либеральные реформы, но в настоящих условиях они маловероятны.

— Новая перестройка — это новая власть. Каким же путем произойдет  ее смена?

— Не знаю, но любой власти когда-то приходит конец.

— Думаете, что внутри окружения Путина зреет недовольство?

— Оно не может не зреть. Потому что эти люди стали невыездными, лишились доступа к своим виллам, яхтам, счетам, врачам, курортам и прочим западным благам. Они же не верят сказкам, что санкции на них наложены просто так, а не за аннексию Крыма, бойню на Донбассе и сирийскую авантюру.

— Одна корысть и никакой идеологии?

— Этих людей любая идеология устроит, если поможет достичь корыстных целей.

— Корыстных целей они достигли, теперь им надо удержать свою власть, потому что при любой другой их будут судить.

— Без ремонта системы не обойдется ни новая, ни старая власть. Он обязательно начнется. Но в такое время наступает ослабление устоев. Оно, с одной стороны, возбуждает надежды на лучшее будущее, а с другой — грозит все тем же развалом страны. 

— Это не экстремизм ли — призывать к развалу?

 — Я не призываю, а опасаюсь. Если я говорю, что будет дождь, это не значит, что я его призываю.

— Ходорковский говорит, что нужна революция. Вы с ним согласны?

— Согласен, что нужна. Но что возможна, не верю. Хотя если власть постарается, то она такую возможность непременно создаст. Во всех революциях, бунтах и восстаниях всегда виновата власть, которая до подходящего состояния довела общество.

— То, за что всю жизнь вы боролись, не состоялось. Не считаете ли, что ваши усилия пропали напрасно?

— Мои усилия были прежде всего направлены на написание книг. Если их прочли миллионы людей, значит, они кому-то как-то греют душу, написаны не напрасно. Напрасно прошли жизни Ленина, Сталина, Брежнева и прочих, посвятивших себя химере коммунизма, угробивших миллионы людей и в конце концов приведших страну к катастрофе.

— Оказалось, что потребность в свободе не так насущна, как нужда в хлебе и зрелищах.

— В прошлом борьба за свободу нескольких поколений людей кончилась в России советским деспотизмом, отбившим веру в плодотворность этой борьбы. Теперь наиболее умные, талантливые и активные предпочитают получать свободу в готовом виде и едут туда, где она уже есть. В будущее родной страны они не верят, считая, что «в этой Рашке уже никогда ничего не будет».

— Вы тоже так думаете?

— Нет, я думаю не так. Я думаю, что в 90-х годах Россия сделала первый шаг к свободе и демократии. Может быть, следующий шаг будет удачнее. Но это уже будет не при мне.

 

Ольга Тимофеева

Источник: novayagazeta.ru

Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Twitter-новости
Яндекс.Метрика
УВАЖАЕМЫЕ ПОЛЬЗОВАТЕЛИ ДЛЯ КОРРЕКТНОГО ОТОБРАЖЕНИЯ НОВОСТЕЙ, ПРОСИМ ВАС ОТКЛЮЧИТЬ ЛЮБЫЕ БЛОКИРОВЩИКИ РЕКЛАМЫ
Для заказа рекламы в СМИ обращайтесь на емейл: domovedov@mail.ua
Наши партнёры
http://controlf.biz.ua/
Читать нас
Связаться с нами
Наши контакты

domovedov@mail.ua

О сайте

Все материалы на данном сайте взяты из открытых источников — имеют обратную ссылку на материал в интернете или присланы посетителями сайта и предоставляются исключительно в ознакомительных целях. Права на материалы принадлежат их владельцам. Администрация сайта ответственности за содержание материала не несет. Если Вы обнаружили на нашем сайте материалы, которые нарушают авторские права, принадлежащие Вам, Вашей компании или организации, пожалуйста, сообщите нам на указанный емейл в контактах.